Обмен учебными материалами


Любовь не всегда «нечаянно нагрянет». Очень часто она — плод взаимного привыкания людей друг к другу — воспитывается и растет, пока не станет для двоих благословенной привычкой. 4 страница



«Самодовольный человечек, уверенный в завтрашнем дне, должен знать, что в любой точке его маршрута могу стоять я, разминая сильные пальцы, чтобы выудить его глаза из глазниц, вырвать язык, ногти, волосы на теле и заставить все это сожрать немедленно…»

Так Урсула понимала лучше, ей нравилось, что она — вся такая контркультурная. Впускает боль в свою жизнь, чтобы стать частью мира, полного слез.

Оказалось, смотреть можно не только «Пролетая над гнездом кукушки» и ужасы про Фредди Крюгера. Можно смотреть специальные фильмы, запрещенные и от этого особенно притягательные: про отношения между людьми в стиле «доминирование — подчинение», или BDSM.

Тема

— BDSM, тройная аббревиатура, — объяснил Господин, первый раз помещая специальную кассету в пасть кассетоприемника: Bondage/ Disciplin (ограничение свободы — связывание и воспитание), Domination/ Submission (доминирование и подчинение), Sadism/ Masochism (садизм и мазохизм).

— Да, — отвечала Урсула, впиваясь глазами в картинку на экране.

Длинноволосые девушки в черных браслетах и ошейниках живописно подвешивались на крюках, вздрагивали от ударов кожаными плетьми, жадно слизывали густую сперму со своих красивых лиц, содрогались от обжигающей капели расплавленного воска.

Коленопреклоненные, с завязанными глазами, они выдавали свое возбуждение лишь прерывистым дыханием и негромкими стонами, которые могли, однако, смениться настоящими воплями при появлении в руках Доминанта отточенного ножа или ацетиленовой горелки.

Иногда это бывало и так — больно и страшно. Урсула захлебывалась криком, казалось, что ударов слишком много, петля бельевой веревки слишком туга, воздуху не пробраться в бедное горло, лезвие вонзается слишком глубоко и кровь не сумеет остановиться. Тогда она говорила «Не надо», и все прекращалось.

Господин относил ее на руках в ванную, опускал в теплую воду, брал в руки душ, заботливо смывал красную кровь и белую сперму с ее тела, гладил горящие щеки, целовал в лоб, приносил сладкий чай, клубнику и конфеты с коньяком внутри.

Иногда это бывало и так — обидно и унизительно: Урсула стояла на коленях в любом месте, угодном Господину. Молча, неподвижно. Например, час. Редко больше, но и час — этого вполне, вполне достаточно. Иногда он спрашивал ее: «Зачем ты тут?»

Первый раз Урсула не очень ловко ответила: «Чтобы делать то, что Вы скажете». Господин усмехнулся, заметив, что ответ верен по содержанию, но лучше сформулировать: «Чтобы подчиняться Вам».

Важное

Они много разговаривали. Господин мог вести себя по-разному: внимательно расспрашивать Урсулу о дне учебы, успехах, хвалить ее английское произношение, трудолюбие, настойчивость, а мог утверждать, что Урсула — рекордсменка мира по лени и глупости. Мог часами молчать. Мог интересно рассказывать о серьезных вещах:

«К середине жизни человек должен постараться выбить из себя ту чушь, которой его старательно вскармливала семья и школа, — что у любящих людей могут быть сексуальные извращения, например… Если человек забывает эту ерунду, он становится счастливее. Если нет — превращается в ханжу. Жалуется на отсутствие морали. Размахивает знаменами и транспарантами. Текст неважен. В восемнадцатом веке вышла книга „Доказательства того, что вальсирование — основной источник слабости тела и вырождения нашего поколения“».

Любимый

Урсула вслух называла Господина Господином, иногда, обезьянничая у длинноволосых девушек из специальных фильмов, — Дом, от слова — «Доминант». А себе она называла его: «любимый»: «Доставь мне боль, любимый, заставь меня подчиниться, любимый, высеки меня кнутом, любимый, порви рот пряником».

Загрузка...

Разное

В неожиданном месте города Господин остановил свой автомобиль. Вышел, вернулся через минуту с незнакомой Урсуле девушкой. Девушка была высока ростом, немного полновата, кажется, именно это и называется — статная, красивые светло-рыжие волосы венком обрамляли веснушчатое лицо, из-под тяжелого на вид синего пальто выглядывала полупрозрачная струящаяся юбка. Тоже синяя.

— Лина, Урсула, — указал рукой Господин, — знакомьтесь.

Повернулся к Урсуле, немного поразглядывал ее бледное лицо, ровные брови цвета волос:

— Лина будет жить у меня какое-то время. Две недели, если точнее.

Урсула сначала нелепо вообразила, что статная Лина — приезжая родственница Господина из казахстанского города Уральска, но ошиблась. Лина оказалась Господинова наложница, рабыня на время, новая «сабочка»… Такие дела. Урсула, поставленная на колени, должна была наблюдать за спектаклем, разыгрываемым рыжей Линой. Она была прекрасна. Более всего ей удавался сценарий о покупке невольницы на людском рынке. Гонимая, она убедительно стонала, позволяя оценивать свои зубы, груди, наружные половые органы. Непокорная с Новым Хозяином, получала наказание в виде дюжин ударов розгами, подставляя под прутья круглые ягодицы и ярко-белую спину.

— Учись, — иногда комментировал Господин, но Урсула не могла учиться.

Она и не видела почти ничего из-за слез, беспрерывно льющихся из глаз. Ее Господин был с другой женщиной. Она не переставала плакать все две недели, четырнадцать дней и сколько там есть часов, минут и секунд. Господин никогда не возражал против проявления эмоций, любых, но все-таки остался недоволен безучастностью Урсулы и пассивностью в задуманных на троих сценариях. Она была наказана.

Стиль жизни

Утром следующего дня Урсула открыла глаза, широко улыбнулась в воздух, привстала, насколько позволяла длина цепи, прикованной к браслету на ее правой руке. Осторожно нажала на слив, зачерпнула в фарфоровой чаше унитаза свежей воды, прополоскала тщательно рот, умыла лицо, пальцем разгладила ровные брови цвета волос, отмотала туалетной бумаги, протерла голые плечи, тяжелые груди со съежившимися от холода сосками, нежный живот. Раздвинула голые ноги, рассеченные бедра приятно засаднило от прикосновений мокрой руки. Урсула не сдерживала стона. Немного покрутила шеей, затекла за ночь, поправила черный кожаный ошейник, освященный прикосновениями рук Господина, встала на колени, приготовившись сдержанно умолять: если Он позволит, она пробудет здесь взаперти еще сутки, в его власти и обретенной безопасности. Только безраздельно принадлежа Ему, можно ощутить себя свободной.

Утром следующего дня Господин открыл глаза, улыбаться не поспешил, улыбаться некогда — быть Богом непросто, правильно подметили классики советской фантастики, тотальное доминирование — тяжкий труд, нелегкая ноша полной ответственности — это дисциплинирует прежде всего тебя самого.

Он дисциплинированно прокатился на велотренажере, надо быть в форме, содержать тело соответственно Божественной роли, которую он так блестяще исполняет для светловолосой девушки, прикованной к водопроводной трубе в его туалете. Господин улыбнулся наконец — через минуту она будет просить его на коленях оставаться там еще и еще. Пожалуй, он не позволит ей этого. Богу приходится наказывать своих рабов — это входит в Божьи обязанности.

Зимний день кончается рано, уже в четыре часа смеркается, и зажигаются желтые фонари. Если встать коленями на широкий подоконник, прижаться к холодному стеклу пылающим лбом, то можно представлять себе всякие соблазнительные вещи и попутно охлаждаться. Я забираюсь на широкий подоконник, встаю на колени, прижимаюсь к холодному стеклу пылающим лбом. Ставлю рядом с собой кружку кофе, вполне можно пить кофе, не отнимая лба от стекла, в крайнем случае, немного повернуть голову. Бразильский кофе, сорт арабика, я его сварила в медной джезве, умягчила сливками, взбодрила сахаром. Пью кофе, смотрю в темное окно, переношусь в разноцветную, танцующую на карнавале Бразилию, где много диких обезьян, мужчины в белых штанах и непарногрудые сестры-амазонки на великолепных андалузских скакунах.

Они встречают солнце на девять часов позже, чем я, они провожают солнце на девять часов позже, чем я. Их солнце тоже ныряет в большую реку каждый вечер, просто моя река умеет замерзать. Они обещают быть со мной нежными, они обнимают меня сильными руками, ласково целуют в затылок, сплетают наши волосы, вручают мне колчан с отравленными стрелами, метательный нож и боевой топор, заразительно хохочут во весь рот. Я знаю, что амазонки, по легенде, жили в Греции или что их не было вообще — меня это не тревожит.

Я знаю, что у моего мужа есть другая женщина, знаю целых два часа, меня тревожит это.

Не просто другая женщина в безопасном формате — «потрахались и разошлись», а настоящая — со всеми ингредиентами, как в правильном украинском борще, рецепт В. Похлебкина: нарубленная грудинка, свинина, домашняя колбаса, свекла, лук, морковь, капуста, петрушка, помидоры, фасоль и толченное с чесноком сало. Овощи в борщ режут соломкой, за исключением картофеля, нарезаемого кубиками.

Прозрачную офисную папку, протянутую мне Его рукой, наполняли документы. Листы бумаги. Обычные листы формата А4 — наверное, «Снегурочка», финская «Galerie Оne» намного белее — никаких спор сибирской язвы, никаких каракуртов, выползающих неслышно, даже пяти сморщенных зернышек апельсина нет.

Но содержимое пакета было опасней сибирской язвы, любого ее штамма, ядовитей мстительной самки каракурта, страшнее апельсиновых зернышек. Для меня, для меня было страшнее. Десяток листов формата А4 заполняли распечатки текстов эсэмэс-сообщений с телефона моего мужа, входящих и исходящих. Понятия не имею, как он раздобыл их, подкупил менеджеров оператора связи? Наверное. Еще там были расшифровки платежей с банковских карт, авиабилеты, железнодорожные тоже и фотографии. Много разных фотографий. Гораздо больше, чем я хотела бы рассматривать коротким зимним днем. Звонит телефон, неохотно и с неожиданной болью в горле отвечаю.

— Здорово, как дела, — говорит Бывалов и отвечает себе энергично: — Все хорошо, ну и чудненько…

— Чего надо? — спрашиваю я. Бывалов никогда не звонит просто так.

— Да вот, — мнется он, — спросить хотел. А что это за девица была, с Мюллером? Которая библиотекарь.

— Спроси у Мюллера, — предлагаю я, разъединяюсь, какое-то время тупо смотрю на холодильник, безумно увешанный магнитами. Фотографии лежат неподалеку. Надо же, как случается, теперь это случилось и со мной. Глотаю — это больно. Телефон звонит снова.

— Ну что ты какая, — укоряет меня Бывалов, — я тебя как человека спрашиваю… Мне в банк, может быть, архивариус нужен! Я, может быть, этого библиотекаря трудоустроить хочу!

Бывалов кашляет у себя там, и я представляю его очень хорошо: темные волосы длиннее обычного, заправлены с одной стороны за ухо, с другой — закрывают глаз редкого светло-орехового оттенка. Кладу трубку. Горло, горло… Отыскать пастилку с эвкалиптом. Нет, надо прогуляться, а то разрыдаюсь дома, детей испугаю. Иногда не знаешь, чего от себя ждать. И лучше в такие минуты быть подальше от собственных детей. Прячу прозрачную папку-файл в кухонный шкаф, там недавно хранились лилии корзинами. Звонит телефон. Ирка Альперовская:

— Привет.

— Привет.

— Слушай, тут такое дело, сходи со мной завтра в группу.

— В какую группу, Ира?

— В группу похудания, я тебе рассказывала в новогоднюю ночь.

— Не помню.

— Ну, неважно. Там такая группа, работает специалист. И все худеют как заводные. Но я боюсь одна первый раз идти. Меня там отбуцкают.

— О чем ты вообще говоришь? Отбуцкают еще.

— Пож-а-а-а-луйста! — Ира тянет, как сирота, и я ее немедленно жалею. Соглашаюсь.

Быстро выхожу в прихожую, торопясь убежать до следующего звонка друзей. Заматываюсь в шарф, влезаю в пуховик, что самое неприятное в холодное время — приходится постоянно носить слои и слои одежд. Я немного думаю о том, какие есть варианты этого не делать, пока решения не нашла. Выхожу из непривычно тихой квартиры — у младшего сына появился в собственности ноутбук, и свободное время он посвящает его освоению. Старший сын на соревнованиях, когда же еще играть в хоккей, как не зимой.

По лестнице спускается молодая женщина в длинной шубе цвета влажного песка, по виду очень теплой. Рыжие волосы увязаны в недлинные косички. Она бережно прижимает к меховой груди настоящую корзину, плетенную из прутьев. Улыбается мне специальной улыбкой, предназначенной для незнакомых, но безопасных людей. Я кривовато улыбаюсь в ответ.

— Здравствуйте!

Удивленно киваю. На беседы на лестнице настроена не очень.

— Я ваша новая соседка, — объясняет незнакомица, — сняла девятую квартиру…

— Отлично, — отвечаю неуверенно.

Мы выходим из подъезда вместе, задеваем дверью Николая, хозяина «Иноходца Standardbred». Николай неторопливым движением осторожно берет меня за рукав, и я замечаю, что он пьян.

— Ддобрый вечер, — хрестоматийно заикается он, — ддевчонки…

Другой рукой он прикрывает покрасневшие глаза, и, когда начинает говорить тонким голосом, я со страхом понимаю, что он плачет:

— Заведение мое закрывают!.. Суют какие-то деньги, суки! Зачем мне! Зачем! Что делать? Что делать? Эти люди приехали. У них документы. Какой-то позор…

— Николай, подожди, какой позор? — Я выдергиваю свой рукав.

— Именно-именно! Позор! — горестно восклицает Николай. — В моем зале!.. В моем зале…

Из сбивчивой речи соседа я с нарастающим волнением что-то начинаю понимать. Задерживаю дыхание. Втягиваю холодный воздух. Решаюсь спросить:

— Подожди, а вообще где твой «Иноходец»-то расположен?

Николай несколько раз повторяет адрес, нажимая на числительные в номере дома: сто тридцать шесть. Да, тот самый адрес. Как это вообще могло совпасть и по времени, и по месту? И по действию. Смотрю прямо перед собой.

— Извращенцы хуевы, — ругается Николай. Будто бы рассказывает о семье болгар.

Мне надо как-то спокойно и без напряжения обдумать еще и это, глажу Николая по утепленному плечу и сочувственно бормочу что-то бесполезное: все наладится, все наладится, все будет хорошо, нисколько не веря себе. Он не верит тоже, уходит куда-то вправо, мимо подъезда, спотыкаясь, повторяя «именно-именно» и грустно матерясь.

Поворачиваю налево. Соседка решительно пристраивается рядом, что-то мелодично выговаривает ярким ртом. Приглашает познакомиться поближе, посетить ближайшую общепитовскую забегаловку, она на днях там побывала, одобрила стиль, обслуживание и сорта кофе. Ни в какую забегаловку я идти не собираюсь, собираюсь немного погулять и подумать. Но как-то так получается, что вот мы уже сидим в кофейне «Колумбия», названной так в честь Христофора Колумба, о чем сообщает постер на стене.

Новая соседка откидывает назад рыжие косицы, протягивает мне узкую ладонь:

— Полина — Я представляюсь тоже, пожимая прохладные пальцы, на среднем — чудовищных размеров перстень, закрывающий две фаланги. Желтоватый камень отражает электрический свет и отблески огня толстенькой свечи, предусмотрительно зажженной.

Полина изламывает темно-рыжую бровь:

— Редкое имя!

— Так получилось, — привычно оправдываюсь я.

— А что был за мужчинка в подъезде? — интересуется она. — Такой, в стельку пьяный?

— Николай это. Сосед.

— Какие-то у него непонятки, — догадливо говорит Полина, — по работе?

— Ага. — Мне не хочется вдаваться.

— Симпатичный такой Николай, — закрывает тему Полина, — даже очень. Люблю, когда у мужика красивые руки. Это редкость… Хотя, конечно, алкоголик — это проблема.

— Да он не алкоголик.

— Да? Еще лучше…

Она подзывает официанта, массивный перстень сковывает движения. Полина ловит мой взгляд и усмехается:

— Ну а что делать? Любовник подарил. Требует, чтобы носила, не снимая…

— Что за камень? — интересуюсь просто так.

— Конечно, брильянт! — отвечает Полина. — Желтый. Слушай, давай на «ты»?

— Разумеется, — киваю утвердительно.

— Так рада с кем-то поговорить, — сообщает она, вынимая из плетеной корзинки небольшую сумку лаковой кожи, а из сумки узкую пачку сигарет. — Ты не куришь? Молодец! А я, — она с удовольствием затягивается, — как видишь…

Официант раскладывает перед нами меню, я сразу делаю заказ — двойной эспрессо, сливки отдельно. А что, может быть, поможет от боли в горле. Полина долго изучает кофейную карту и выбирает капучино, сверху тертый шоколад.

Вспоминаю, как пару лет назад получила от мужа в подарок кофемашину, именно чтобы варить всяческий кофе, в том числе капучино. Мне вздумалось в совершенстве овладеть умением выписывать вензеля и прочие картинки на молочной пенке: для этого я терла шоколадные плитки, дробила палочки корицы, размалывала грецкие орехи. Варила кофе в большом количестве, разливала его в кофейные чашки, тренировалась. Пару недель мое утро начиналось с выстраивания в кружок пяти кофейных чашек, пяти кофейных блюдец. Сервиз был еще бабушки Савина, чуть не трофейный. Шестую чашку разбили мои дети, шестое блюдце какое-то время цинично использовали вместо пепельницы друзья семьи. На чашках летали купидоны, на блюдцах — никто. Совершенства с шоколадными вензелями я не достигла. Даже близко к нему не подошла.

Полина молча выкуривает сигарету, официант мгновенно заменяет грязную пепельницу на чистую и блестящую. Новая пепельница выполнена в форме сердца. Приносит кофе. Как комплимент — два небольших сухих печеньица. Жадно накидываюсь на свое, в расстройстве я много ем.

— Так вот… — Полина будто бы продолжает разговор. — …Любовник. Прости, если я загружаю тебя. Мне бы хотелось выговориться, если ты не против.

Я не против. Сначала думаю, что я против, но кофе хорош, Полинины сигареты пахнут карамелью, а в одиночестве я бы уже рыдала от жалости к себе.

— Мы в Интернете познакомились, — задумчиво подпирает Полина высокую скулу рукой в желтых бриллиантах. — Скажешь, идиотка я?

Закуривает снова.

— Так вот. Я тогда только со вторым мужем развелась, настроение было — лечь и плакать, но я борюсь с такими настроениями, пинцет, как борюсь!

— Пинцет?

— Да, — охотно поясняет Полина. — Я очень люблю слово «пиздец», но как-то неудобно каждые двадцать секунд его повторять — некоторые люди обижаются. Вот я и сочинила этот пинцет. Здорово получилось, да?

— Да, — нерешительно соглашаюсь я.

— Так я о чем? О любовнике. Мне начальница рассказывала, такая есть международная штуковина — система сайтов для обмена информацией между врачами мира. Например, помер у тебя пациент, ты быстро размещаешь у себя на страничке: внимание, не назначать при гонорее большие дозы мышьяка, и так далее. Вопросы там можно задавать: «Дорогие коллеги, кажется, я случайно дала пациенту мышьяка, что делать дальше, подскажите, пожалуйста…» И болтать просто так можно, почему бы нет! Так вот. Разместила я свои фотографии. И короткий текст. По-английски. В первый же вечер — двести пятьдесят сообщений! Пинцет!

— Двести пятьдесят сообщений про мышьяк?

— Тебе не интересно? — участливо спрашивает Полина.

— Прости, пожалуйста!

— Ну ладно, — прощает меня Полина, — конечно, не про мышьяк. Про себя. Я, в принципе-то, медсестра. Ну, училась когда-то, давно. Так вот… Ричард мне сразу понравился…

— Ричард? — переспрашиваю я.

— Он американец! — немного раздраженно отвечает Полина. — Стоматолог из Калифорнии… Я же говорю: по-английски написала… Так… С мысли меня сбила! С мысли! Пинцет! Да, так вот Ричард мне сразу понравился… Роскошный такой зверюга, хоть и в возрасте. «Пятьдесят пять, — пишет мне». Калифорния — это сердце мира! Пинцет, как мне хотелось в Калифорнию!

— Ричард в Калифорнии, — повторяю.

— Ну да, да… Стали переписываться. То да се. Давай, говорит, встречаться. Хочу, говорит, любить тебя и подарить на свадьбу дом. Есть у меня на примете один дом… Цветы прислал, прикинь, пинцет! Пинцет! Всемирной службой доставки, правда, пришлось восемьсот тридцать шесть рублей доплатить. Хороший букет, чайные розы, еловые ветки, еще маки вроде бы и еще что-то такое, синее. Или фиолетовое. Лаванда? Вот… А как я согласилась в Доминиканку поехать, я уж и не помню. Нет, помню! В Доминиканку меня Этьен позвал!

— Ричард позвал, — поправляю я, ну потому что Ричард же! Какой Этьен?

— Нет, Этьен! Сначала Ричард, а потом Этьен, — загадочно поясняет Полина, велит официанту повторить заказ и интересуется у меня насчет коньяку. Я соглашаюсь, пусть.

— Этьен — это француз, — объясняет она, прищурив пестрые глаза, — тоже на форуме с ним познакомилась. На форуме любителей гончарного дела.

— Ого, — восхищаюсь, — так ты любитель гончарного дела! Гончарный круг, влажная глина.

Полина смотрит на меня со сложным выражением на лице. Аккуратно стряхивает серебряный пепел. Изящный столбик рушится неопрятной кучкой.

— Пинцет. Какой круг, — говорит она, — ну какой, к черту, круг? Я писала, чтобы нашустрить себе женихов. Это же известный портал!..

Полина замолкает и смотрит в окно. Время — ночь, и на стекле причудливо вздрагивает отражение свечи, ничего более — не отражаются ни мои светлые волосы, ни ее — рыжие.

«Котенок, дорогой, придумай что-то насчет вечера! и утра! Мечтаю снова пить с тобой утром чай!»

«И я скучаю. Постараюсь как-нибудь выбраться. Целую тебя».

«Ну что, готова, солнце? Спускайся через пятнадцать минут».

«Люблю, скучаю, жду дома».

«Что взять, солнце? Как всегда? Шампанское?»

Когда-то мой бывший одноклассник прославился тем, что встречался только с Наташами, причем называя их всех Тата. Бедному Савину оказалось сложнее, мое имя встречается редко. Уговариваю себя не цитировать в уме избранное из богатой переписки моего мужа с его новой звездой. С новым именем. Я хорошо его знаю. Собеседница напротив, оказывается, уже продолжительное время беззвучно открывает рот. Включаюсь на словах:

— Средняя температура плюс двадцать семь градусов! Пинцет!

Наверное, это уже про Доминиканскую Республику. В нашем климате, учитывая бесконечный февраль, средняя температура составляет около двух.

Полина поднимает на уровень блестящих глаз коньячную рюмку в форме идеальной капли:

— За наше знакомство!

— Надеюсь, оно перерастет в крепкую дружбу, — вяло отвечаю репликой из фильма-оскароносца. Выпиваю коньяк. Ничего так коньяк.

— Так вот, шикарный отель, населен фламинго и пожилыми американцами. Для них такой отдых очень дешев, я про американцев. Вот они и таскаются туда раз в квартал… Валяются под пальмами, заплывают с дельфинами и котиками, пинцет. Мой отпуск вообще не получился! В первый же день выясняю, что Ричард меня обманывает.

— Оказывается женатым? — предполагаю я. Спрашивать, откуда взялся Ричард, если уже появился Этьен, не считаю уместным.

— Если бы… Представляешь, грязный старикашка! Говорил, что ему пятьдесят пять лет, а оказалось — пятьдесят девять! Пинцет! — Она отмахивает каждое слово ладонью с растопыренными пальцами.

— Чудовищный обман! — с сожалением гляжу на чуть вогнутое донышко коньячной рюмки. Немного дую на него. Получается негромкий свист, наверное, приблизительно так злобный отчим общался с «пестрой лентой» у Конан Дойля.

— Да! — воодушевляется претерпевшая Полина. — Да! Разумеется, после этого меня не сдерживало уже ничего… Следующим утром прилетал Этьен, и…

— Еще коньяку? — вкрадчиво осведомляется официант. На официанте зеленая жилетка, черные бархатные штаны, и он напоминает принца Зигфрида из балета «Лебединое озеро».

— Давайте сразу триста граммов, — распоряжается Полина, уже традиционно отмахнув рукой близ моего носа. Я чуть разворачиваюсь в сторону. Ветер швыряет в окно порции колючего снега; худой прохожий в старомодном пальто из драпа прикрывает ладонью лицо; неторопливо проезжают друг за другом два автомобиля, последующий в световом конусе от фар предыдущего.

Мы молчим. Дожидаемся коньяка. Зигфрид наполняет рюмки, чуть склоняя ровный пробор короткой стрижки.

— Да я бы и не поехала туда, если бы не Этьен. — Полина немного пригибается к столу, как бы сужая наш круг. — Вот еще, за семь верст киселя хлебать… Но он такой классный! Такой замечательный! Настоящий красавец, умница, и эти манеры… Уверенная рука… Взгляд исподлобья… Даже кудри его не портят!..

Полина волнуется и выуживает из сумочки кошелек, из кошелька — небольшую фотографию смугловатого мужчины в белых одеждах. Что сказать? Кудри его все-таки портили.

«Солнце, прости меня, не было времени ответить. Работаю, даже чаю не дают попить!»

«Обедаем вместе?»

«Солнце мое, конечно, вместе, жди, заеду в час, целую».

«И я тебя!»

«И я тебя!»

— Этьен прекрасен, — киваю я головой, потом еще раз киваю. — Кольцо, значит, подарил…

Бывают такие разговоры, когда любая фраза произносится невпопад, неуместна и раздражает собеседника. Помню, когда младший сын (Васька-Дольф) посещал детский сад, я, чтобы воспитательницы любили ребенка получше, заготовила подарков. Как их преподнести, думала, чтобы ненавязчиво? Необходим был повод, и повод нашелся: День учителя. Я разучила речь, с которой и обратилась к Галине Павловне: «Учитывая, что вы в первую очередь педагог… позвольте мне…»

«А я вот не признаю слово „педагог“», — прищурилась Галина Павловна.

«Ах-ах, извините, я хотела сказать — вы, прежде всего, воспитатель…»

«Ну какой же я воспитатель? — Галина Павловна поджала узкие губы так и настолько, что они практически исчезли с лица. — Во-первых, я женщина!..»

Вот и сейчас, Полина тяжело вздыхает и объясняет досадливо:

— Кольцо мне Ледорубов подарил. Я же говорю: лю-бов-ник. Этьен — практически жених…

Она одобрительно рассматривает оформленную желтым бриллиантом кисть. Заглядывает заодно на тыльную сторону ладони, проводит пальцем по линиям жизни и любви, наверное, по каким же еще.

У нее красивые запястья, очень изящные, и вот эта косточка справа — такая трогательная. Полина, безусловно, знает об этом, на ее левой руке — толстенькая веревочка золотой цепочки, на ее правой руке — эмалевый браслет яркой расцветки, бирюзовый с оранжевым — такие цвета любила Фрида Кало.

Подергиваю рукава своего традиционно черного свитерка вниз, вниз… и еще вниз. Мои запястья тоже неплохи. Но вот уже много лет в самые жаркие дни я ношу длинный рукав, и мало кто может похвастаться, что видел мои локти или, как там называются эти части рук, предплечья?

Письмо, которое Урсула никогда не написала

«1. Вы что-то говорили вчера вечером, Господин, а я не расслышала. Сначала ловко подбрасывали (жонглировали одним?) маленький желтоватый ключ, такой материал называется латунь, сплав меди с чем-то. Потом быстро открыли им мой ошейник, я не снимала его два года, ключ оказался холодным. Что же Вы могли сказать? Мне жаль, что я не разобрала слов. Наверное, это были важные слова.

. Посмотреть в окно — прелестное утро, собрать необходимые вещи, их довольно много, лучше складывать во что-нибудь типа лукошка, в каждом лукошке — кошка, у каждой кошки — тринадцать котят. Котята выросли немножко, но есть из миски не хотят.

Бронзовый пестик от почти антикварной ступки, бронза — это тоже сплав меди с чем-то, зажимы для сосков, синяя шелковая ленточка ловко сворачивается петлей, черный кожаный ошейник — непривычно видеть его отдельно от собственной шеи, бусы искусственного жемчуга. Жемчужные серьги у меня в ушах, они настоящие. Тяжелые. Кожаная лопатка, молочно-белые свечи, спички. Это все поместить на пол, в ванную, хороший плиточный пол, коллекция называлась „Итальянский дворик“ — я полюбила терракотовые теплые тона. Шампанское достать из холодильника, коньяк налить в фужер и выпить. Свечи расставить хаотично — сюда, сюда, сюда и рядом. Шампанское откупорить. Кран открыть.

Свечи зажечь, желто-рыжие язычки пламени — тут, тут, тут и тут…

. Ошейник не посмею надеть сама, просто смотреть, прикасаясь пальцами, какие все же слова произнесли Вы? Повязать синюю ленточку, она обхватывает шелковым объятием шею, красивый бантик, нарядно. Раздеться, я до сих пор брожу в черно-белой клетчатой пижаме, прочь шорты, прочь майку, встать на колени. Выпить шампанского. Вы никогда не разрешали мне выпивать более бокала вина, на пиво вообще наложили табу, а мне нравился его горьковатый вкус. Посмотреть в зеркало. Наверное, будет интересный шрам на плече: вчера Вы приложили сюда раскаленное лезвие ножа — один раз, потом второй, потом третий и еще поперек. „Сердце и Крест“ — такой рассказ О’Генри, причем тоже про клеймо, правда, на крупном рогатом скоте. Надо было удалить татуировку с Вашим именем. Вы удалили. Или нет, или чернила остались глубже поверхностных слоев эпидермиса, примерно в сердце.

„Какое неудобство, — шутили Вы, вычищая с лезвия ножа небольшие лохмотья жженой кожи, — что нельзя это сделать нажатием клавиши Delete“. Я улыбнулась — рассмеяться не получилось.

. Подумала, что мечтаю о другой клавише. Restart — чтобы конец старого стал началом нового. Сейчас уже могу засмеяться. Подползти на коленях к корзинке, перебирать свои сокровища, зажимы для сосков серебряные — кокетливая вещица: как-то Вы увлеклись чтением и забыли дать мне указание снять их. Почти час я пыталась быть послушной рабыней, выдерживать боль, меня испугала потеря чувствительности, к тому же Вас всегда восхищала моя грудь, испортить ее было бы преступно. Когда зажимы были сняты Вашей рукой, то у сосков был совершенно нечеловеческий цвет — черный.

Выпить шампанского еще. Не понимаю, что может казаться женщинам унизительного в нежных словах „ползать на коленях“. Подчинение — это привилегия, ползать перед Господином на коленях — это награда, и ее надо заслужить, как право носить ошейник, татуировку с Его Именем. Вы лишили меня вчера этих прав, Господин. Я плакала, увидела в Ваших руках несколько белых листов бумаги, я знала, что это за листы.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная